Мониторинг СМИ

«Быть епископом в России». Интервью с епископом Иосифом Вертом к 35-летию его архипастырского служения

Фото: sib-catholic.ru

– Ваше Преосвященство, благодарим за то, что в своем плотном графике Вы нашли время для визита в редакцию «Сибирской католической газеты». В середине июня исполнится 35 лет Вашего служения в России в сане епископа. Именно к этой юбилейной дате выйдет нынешнее интервью. И сразу об интересном совпадении: нынешняя встреча несколько раз переносилась из-за Вашей большой занятости, но в результате мы начинаем беседу в ещё один знаменательный день – ровно 42 года назад, 27 мая 1984 года, воспитанник Каунасской духовной семинарии диакон Иосиф Верт был возведён в степень пресвитера. Можете сравнить те чувства и эмоции, которые испытывали при поставлении в первую и во вторую степени священства с моментом принятия Вами третьей, высшей степени – хиротонией во епископы, которая состоялась 16 июня 1991 года в Москве, тогда ещё столице огромного Советского Союза? В чём особенность последнего события?

– Ну, тогда мне действительно надо сначала вспомнить то, что произошло сорок два года назад, а именно – моё рукоположение во священники. Этому предшествовало пять лет учёбы в семинарии.

Я говорю «учёбы», потому что именно так часто говорят наши миряне – «он учится на священника». Хотя это не совсем правильно: на священника не учатся, а готовятся. И пять лет в семинарии – это была не только учёба, а именно подготовка к священству. А до этого было ещё два года в новициате, что также явилось подготовкой к служению Богу в Обществе Иисуса. Таким образом, моему рукоположению в 1984 году предшествовала очень интенсивная духовная подготовка. Здесь можно провести аналогию с послами князя Владимира, которые вернулись после поездок в Европу и Византию, чтобы доложить ему о том, что там разведали. Они сказали ему: «когда мы прибыли в Константинополь, то уже и не знали – на земле мы или на небесах»; так им понравилась византийская литургия. И действительно, после стольких лет духовной подготовки ты уже внутренне находишься где-то с ангелами. Хотя это звучит эмоционально, но сейчас я имею в виду также и духовное переживание.

А когда семь лет спустя меня хиротонисали во епископа, то внутреннее переживание было уже другое. Во-первых, эти годы прошли в активной душепастырской работе, в поездках и заботах, в строительстве (я как раз последние два года перед этим много физических и душевных сил потратил на строительство храма в Марксе). Конечно, во всех этих трудах священнику надо сохранять глубокий духовный фундамент – это самое главное для священника. Поэтому во время хиротонии в Москве уже не было такой внутренней картины, какая была при поставлении во пресвитеры. Хотя внешне эмоциональный фон мог показаться даже выше градусом, потому что епископская хиротония была событием почти мирового масштаба: назначил сам Папа Римский, прибыли гости из других стран. Всё же в Каунасе в восемьдесят четвёртом году приезжими гостями были в основном родственники кандидатов в священники, хотя в советские годы на рукоположения всегда приходило очень много людей. Я вспоминаю, что ко мне тогда приехали мои родители и другие родственники. Был также мой брат, только что демобилизованный и вернувшийся из армии: он прибыл в Каунас прямо из Симферополя, где до этого проходил срочную службу по призыву. Помню, когда мы выходили из кафедрального собора святых Петра и Павла, то перед ним ещё была толпа людей – несколько тысяч человек. И мы шли по узкому коридору через эту гущу людей. А мама так оглядывается и говорит с придыханием: «Здесь даже больше народу, чем у нас в Караганде!»

Архивное фото

Надо сказать, что в 1984 году Караганда была особенным городом для католиков. Недавно здесь была построена и освящена большая церковь, многие люди немецкого происхождения ещё не успели уехать в Германию. Поэтому этот год был неким апогеем католической общины в Караганде. Но в кафедральном соборе Каунаса (старой столице католической Литвы) людей было, конечно, в несколько раз больше. И всё это создавало незабываемую атмосферу.

А в 1991 году народа в московском соборе святого Людовика было меньше. Но тоже приехали некоторые мои родственники. Были мои родители: они в то время ещё жили в Караганде, и лишь потом – через месяц-два – выехали в Германию. А кто-то из братьев и сестёр жили там уже постоянно, поэтому, хотя и не все, но некоторые из них тоже прибыли ради такого события в Москву и участвовали в этом празднике.

Хиротония во епископы Иосифа Верта. Москва, 16 июня 1991 года

У меня же самого в этот день напряжение было большое. Надо было внимательно смотреть и ничего не пропустить – я имею в виду внешние вещи, которые не на первом плане, не самые главные, но которые нужно иметь в памяти: моменты перед церемонией, во время и после. Всё это требовалось тоже немножко контролировать, а не концентрироваться лишь на духовном. Конечно, было бы лучше в этот день обо всём на свете забыть и пребывать в молитве, но так, увы, не бывает.

В восемьдесят третьем году, когда меня рукополагали в диаконы, и я распростёрся крестом перед алтарём вместе с другими моими сотоварищами по семинарии и по курсу, я помнил о том, что в это же самое время только что умерший епископ Александр Хира лежит на смертном одре: полученная телеграмма сообщала, что он отошёл ко Господу накануне – 26 мая. И поэтому 28 мая, когда я лежал в храме, то, конечно, думал о нём, моём первом учителе, который был для меня таким идеалом и таким высокодуховным лицом. В последние годы мы были разлучены пространством: я был в Литве, он – в Караганде. Но иногда я получал от него письма и сам ему писал. Именно отсюда шла та особая внутренняя настроенность.

А в девяносто первом году меня назначил епископом Папа Римский. Он, конечно, тоже был далеко, в Риме. Но раз он лично написал эту буллу о моём назначении, то я это «особенно чувствовал». В то время Иоанн Павел II был уже очень популярным религиозным и мировым лидером. Причем сам он из коммунистического блока, а значит хорошо понимал ситуацию и в Церкви, и в Советском Союзе, где столько лет – семь десятилетий – длились гонения и преследования верующих. Всё это тоже создавало определённый настрой.

Помню, когда после хиротонии и литургии все сразу же поздравляют нового епископа, то я в этот момент впервые в жизни столкнулся с Сёстрами Матери Терезы. Они были, как всегда, со своим знаменитым венком, который традиционно надевают на шею имениннику. А я как раз очень много слышал и читал об этих Сёстрах. Это сегодня мы живем с ними и служим бок о бок: я часто бываю у них, кушаю, нет уже никаких непривычных внешних эмоций. А в то время они были какими-то легендарными личностями, почти ангелами, которые помогали нуждающимся не только в Индии, но и во всём мире.

Также подходили и другие люди. И всё это как бы поддерживало, что ты не один, а с тобою вся Церковь. Между прочим, то же самое мне говорил ещё Апостольский нунций в СССР архиепископ Франческо Коласуонно сразу после сообщения о том, что Папа Римский назначил меня епископом в Сибирь. Тогда, как раз ободряя меня, нунций сказал: «Ты теперь уже не один, но с тобой вся Вселенская Церковь». И вот это чувство присутствовало также у меня на хиротонии.

– Расскажите, как Вас готовили к епископскому служению? Были ли какие-то специальные курсы, инструктаж, советы, беседы, консультации?

– Если говорить о непосредственной подготовке к хиротонии, то как и в случае рукоположения в священники, были духовные упражнения. Я поехал в Литву, потому что именно там я всегда столько лет совершал свои реколлекции, и перед хиротонией я решил совершить их там же. Это вообще предписано Католической Церковью, а у членов Общества Иисуса духовные упражнения играют особенно важную роль. Поэтому была такая духовная подготовка к предстоящему событию.

А насчёт подготовки более широкого плана – что и как епископ должен делать, и так далее – то мне и тогда казалось, и сегодня ещё кажется, что такой специфической подготовки было мало.

Но я всё-таки ещё застал подполье в СССР, поэтому знаю о многих священниках, которые также готовились к своему священству подпольно, что и у них не было такой уж основательной подготовки. Даже помню, когда я прибыл в Литву в 1975 году, то один из отцов-иезуитов, который мне помогал на протяжении 10 лет (ему тогда было лет сорок, он ещё относился к молодым священникам и мы общались почти как равные), так говорил: «Знаешь, Иосиф, я думаю, что года через три тебя помажут». И показал знаком, как это будет происходить – когда епископ большим пальцем мажет ладонь у поставляемого в священники. Я испугался: как через три года?! я же ещё ничего не знаю, только с епископом Александром несколько месяцев учил латинский язык. А он продолжал: «Ну, я думаю, что ещё три года ты поготовишься, а потом, наверное, тебя рукоположат. И дальше ты будешь жить где-нибудь в Сибири или Казахстане, учась под руководством какого-то нашего священника. Но зато у тебя уже будет священный сан, поэтому, если кто-то окажется при смерти, или ещё какой-то важный жизненный момент, то ты всегда сможешь уделить Таинство как священник».

И действительно, в то время на всю Сибирь был только один священник – отец-редемпторист Василий Рудка. Позже, правда, у него появился молодой помощник – подпольный семинарист Ярослав Сподар, которого он готовил к священству и который был затем тайно рукоположен.

В Казахстане же верующих было намного больше, поэтому нужда в священниках была намного сильнее. И это чувствовали как сами священники, так и кандидаты в священство, и сам народ Божий. Сегодня этого чувства нужды уже нету, хотя до сих пор священников в Сибири, с её огромной территорией, не так много: в настоящее время в двух сибирских епархиях служат около восьмидесяти священников – на 15 миллионов квадратных километров это довольно мало.

Но с моим рукоположением в священники получилось всё-таки по-другому. Когда мы говорили с литовским иезуитом про «три года», то подразумевалось, что я приехал в Литву совершить свои большие тридцатидневные духовные упражнения, затем опять вернусь в Казахстан и буду готовиться к священству подпольно, потому что в те годы было даже трудно себе представить, чтобы в духовную семинарию в Литве меня бы пропустили органы госбезопасности. Ведь это всё было у них под строгим контролем, и в семинарию пропускали лишь ограниченное число кандидатов.

А вот при поставлении в епископы всё было хотя и похоже, но по другим причинам. Как только упал «Железный занавес», так сразу появилась возможность рукоположить в России священников, назначить епископов, что Папа Римский и сделал. Однако же, хотя это был уже 1991 год, но СССР ещё не прекратил своё существование. Советская эпоха официально завершится только 31 декабря, а пока 13 апреля никто толком ничего такого не ожидал, ситуация оставалась непонятной. В августе также произошли события, связанные с ГКЧП и известные теперь как «августовский путч». В общем, надо было торопиться и использовать появившуюся возможность, поэтому о полноценной подготовке к хиротонии не могло быть и речи.

Потом уже нас, новоиспеченных епископов Казахстана, России и Белоруссии, пригласили в Италию. И там около месяца мы провели на специальных курсах в миланском центре «Христианская Россия» («Russia Cristiana»), которым руководил очень известный старец, экуменист-богослов отец Романо Скальфи. Я уже упоминал, что ранее с епископом Александром Хирой учил латинский язык. А в Италии мы учили итальянский язык – это был основной предмет тех курсов, и непосредственное изучение языка заняло примерно три полных недели. Католическому епископу итальянский язык очень нужен, чтобы полноценно поддерживать контакты с Римом.

Мы там ещё изучали и некоторые другие важные вещи, в том числе каноническое право. Например, в итальянской Швейцарии был такой епископ Эудженио Корекко, который считался одним из лучших знатоков канонического права и имел в своей епархии Лугано семинарию. Поэтому мы специально поехали туда – ведь от Италии до Швейцарии «рукой подать» (в Европе всё близко, это не Сибирь). Даже сегодня я очень хорошо помню все детали этой поездки. Мы туда приехали только в двенадцать часов ночи. Я первый раз был в Швейцарии, которую ещё называют «райским уголком». Раньше никогда даже не думал, что однажды мне придётся там побывать. Мы были после дороги – до Швейцарии на автомобилях ехать несколько часов. Поскольку была уже полночь, священники – организаторы визита – предложили сразу же пойти в кафе. Там нас угостили мороженным, какого я в жизни никогда ещё не ел: в зале не горел электрический свет, а всё происходило при свечах, и когда подали мороженное, наш кёльнер поджёг его. И оно у всех горело! Хотя это воспоминание прямо не относится к моему епископскому служению, но всё же оно довольно яркое.

Так нас встретила Швейцария.

На самом деле мы там жили по европейским меркам довольно скромно, как и любая группа, приехавшая на рабочий учебный семинар. При этом епископ Эудженио Корекко был очень хорошим специалистом по каноническому праву, и в определенных вещах он нам очень помог. Например, в первый день нам читал лекцию один профессор, рассматривая некоторые вопросы канонического права, которые были актуальными в России после семидесяти лет подполья и уничтожения Церкви. Однако этот преподаватель не знал нашей советской реальности. Поэтому, когда он стал говорить о вещах, которые в Италии, Европе и вообще в свободном мире являются общепринятыми, правильными, само собой разумеющимися, для нашей ситуации это совсем не подходило. Возьмём типичный в СССР случай заключения брака, который совершался без венчания, без священника, но со свадьбой и регистрацией в ЗАГСе. Его считать действительным или нет? По меркам Католической Церкви в Италии он, конечно, недействителен, ведь там на каждом шагу есть священник. А вот как быть где-нибудь в Сибири, где вообще не было священников? И тот профессор не знал, что нам ответить, так как просто не знал и не имел такого опыта. Было много и других подобных вопросов. Но именно этот брачный вопрос оказался особенно сложным для профессора, который знал такую реальность намного меньше, чем даже я, молодой священник, успевший не раз столкнуться с ней за семь лет пастырской работы в подпольных условиях. Когда же вскоре епископ Корекко узнал про данный конфуз, он очень быстро убрал этого профессора и уже сам преподавал нам каноническое право, особо остановившись на этих непростых практических вопросах супружества. А эти вещи были очень важны для нас, новых «постсоветских» епископов.

Кстати, подобный эпизод повторился у нас в Новосибирске в 1997 году перед освящением кафедрального собора. Накануне освящения у нас в течение нескольких дней проходила конференция, посвященная семье. «Семья – первая клетка общества» – примерно такой была её тема. И к нам тоже из Рима приехала группа профессоров, которую организовал архиепископ Зенон Грохалевский. Среди них был один литургист и один канонист. И вот этот канонист опять начал говорить точно также, как тот его коллега-профессор в Швейцарии. Правда, рядом не было епископа Эудженио Корекко. Поэтому я сам вышел и сказал переводчику о. Станиславу Помыкало: «ты пока сейчас не переводи, а я обращусь непосредственно к своим священникам». И сказал уже священникам: «Всё, что вы делали – всё было правильно! Делайте так и дальше!»

Потому что этот профессор-канонист опять не понимал ситуации. А мы в начале 90-х годов очень часто сталкивались именно с таким казусами, особенно в вопросах супружества и таинства брака, тогда это было очень актуально.

Так что урок, который мы получили на той подготовке молодых епископов в 1992 году, мне очень пригодился затем и в 1997 году, и ещё много раз потом. Там было много полезного.

Но я всё-таки думал, и думаю сегодня, что для кандидата-епископа в Европе, в свободном мире, месяца, может, и достаточно, а вот для нас, которые были священниками глубокого подполья в советское время, нужен был не один, а как минимум три месяца такой подготовки.

Архивное фото

А ещё во время той нашей подготовки в Риме мы ещё имели встречу с Папой Иоанном Павлом II. Есть такая фотография, где мы, епископы России, Казахстана и Белоруссии, стоим с Папой Римским. При этом мы даже ещё не знали, как правильно себя с ним вести. Смотрим на нунция – нунций снимает шапочку-пиюску, преклоняется на колено перед Папой, целует ему руку. И мы тогда в точности повторяли, делая то же самое. Но не это важно, хотя всё это тоже такие интересные внешние детали, которые я использую для рассказа. А важно другое: в тот день или чуть позже, сейчас точно не помню, но мы были на ужине у св. Иоанна Павла II. И во время этого ужина главной была не еда, а беседа. А потом он лично провожал нас обратно до самой прихожей, до выходных дверей, и стоял там вместе с нами, пока мы одевали свои пальто. Стоял, смотрел ещё на нас. И вдруг сказал: «Я каждый день, каждый вечер молюсь за каждого из вас».

– А что Ваш личный опыт говорит насчёт такой подготовки сегодня: каким образом она должна происходить теперь, в чём прежде всего она должна заключаться для нынешних кандидатов в епископы, которым предстоит служить здесь, в России?

– Сама жизнь – это уже подготовка. Поэтому желательно, чтобы кандидат был из тех священников, которые служат здесь не один год, которые знают о жизни и служении в нашей стране не по масс-медиа, а познали это на собственном пастырском опыте. Понимают специфику поместной Католической Церкви. И, конечно, хорошо знают историю России.

Могу проиллюстрировать это на примерах. Когда первые священники и сёстры-монахини прибывали к нам в девяносто первом году, то мы чувствовали сильную необходимость в их подготовке, чтобы они в достаточной мере были знакомы как с историей этой страны, так и с историей Католической Церкви здесь. Но зачастую этой минимально необходимой подготовки у них как раз и не было. До сих пор я думаю, что это было наше большое упущение. А уж если это кандидат в епископы, то его подготовка должна быть ещё более основательной. Поэтому, как я сказал выше, если священник уже многие годы прослужил здесь, то в определенной степени он, конечно, может быть лучше готов к этому избранию.

– Каково же это: быть католическим епископом в России в течение 35 лет? Что для Вас было самым трудным?

– Я готовился к священству, готовился быть пастырем, служить Мессу, проповедовать, слушать исповедь, уделять другие таинства. И думаю, к этому я был достаточно хорошо подготовлен – и в семинарии, и в Обществе Иисуса.

Но для епископа одна месячная встреча в Италии – это конечно, не подготовка. И, наверное, Ватикан тоже не считал это достаточной подготовкой. Видимо, Папа Римский решил, что именно священническое прошлое кандидатов может стать основным необходимым фундаментом.

На самом же деле мне было довольно сложно. Сам себе я как бы не хотел признаваться в этом, но было именно сложно. К священству я шёл десять лет: готовился, пребывал в молитвах, представлял это себе мысленно. Это был выстраданный и осознанный выбор. А тут просто был назначен епископом. И не было людей, ведь епископ работает не один, он должен иметь команду. Сегодня такая команда у меня всё-таки есть. Она, конечно, не такая, как где-нибудь в Италии или в Германии, или в любой католической стране, но она есть. А вот тогда… Можно сказать, одиночество было большое. Опять же вспоминаются слова нунция: «ты не бойся, епископ – это уже совсем не как священник, вся Церковь стоит за тобой». Но пока это всё были лишь красивые слова. А на практике: я приехал, и я тут один.

Фото: sib-catholic.ru

Помню, когда только объявили о моём назначении, но ещё до епископской хиротонии, я сразу приехал из Маркса в Новосибирск посмотреть на своё рабочее место. Меня встретил священник-францисканец Саулюс Битаутас, который был здесь настоятелем в приходе. Мы с ним долго и много беседовали. Был ещё отец Антон Гсель, который только-только стал священником. Он, правда, к тому времени перебрался в Томск, но прибыл сюда, и мы с ним тоже много и подробно всё обсуждали. Отец Саулюс говорит: «У нас тут уже есть квартира, которая теперь станет Вашей». Я обрадовался: ну вот, значит одной насущной заботой будет меньше. И первое время я действительно там жил.

Потом, когда проходила хиротония, после неё состоялся торжественный обед. В конце этого обеда ко мне подсел один священник, который представился, что он из Италии и принадлежит к миссионерскому братству святого Карло Борромео, к движению «Коммунионе э Либерационе». Сказал, что он и его собратья хотели бы служить в Сибири, даже квартиру в Новосибирске уже купили… А я сразу подумал: плакала моя квартира, потому что понял, что это и есть та самая квартира, которую мне предоставил настоятель из Новосибирска. Хотя, справедливости ради надо сказать, что он так и предупреждал, что, дескать, «вот, в первое время Вы могли бы там пожить».

В общем, потом нам удалось купить другую квартиру: сначала одну, чуть позже вторую. И на первых порах здесь жил и я, и приезжавший из Москвы нунций. Было время, когда в этой обычной четырёхкомнатной квартире кроме меня ещё жили: в одной комнате три священника и в другой комнате две женщины (бухгалтер и повар-хозяйка, которых я выписал из Маркса). Утром мы вставали, заправляли свои диваны, ставили столы – и эта квартира на весь день уже становилась нашей Курией. Конечно, для неподготовленного человека сложно жить в такой обстановке. Кстати, я знаю, что священники из США в подобных условиях на Дальнем Востоке жили три или четыре года. Во Владивостоке трехкомнатная квартира была для них ночным жильём, а утром к ним в двери уже стучались сотрудники приходской группы, которые там в течение дня работали. Американцы – это такая фабрика по «производству» католиков. И я был там даже больше положительно удивлён по сравнению с тем, что я сейчас вспоминаю о первых порах нашей жизни здесь, в Новосибирске. Американцы, которые привыкли совсем к другому уровню комфорта, нежели наш советский, жили там по графику «12 на 12»: двенадцать часов это был рабочий офис, двенадцать часов – их жильё.

С одной стороны, это такая романтика, и на короткое время это даже приятно сейчас вспоминать. Но в течение долгого времени выдерживать это довольно сложно, потому что трудно развиваться. Я сам-то, может, и выдержал бы, потому что за плечами был двухгодичный новициат, да ещё семинария, другие подобные моменты (такие, как жизнь в семье, где было одиннадцать детей). Однако некоторым другим из нас это было бы точно не просто.

Фото: sib-catholic.ru

Всё, что я сейчас вспомнил, относится скорее ко внешним трудностям. Однако не это было самым трудным. Главное – рядом со мной не было людей, на которых я мог бы опереться «на сто процентов». Были люди, которые помогали и старались, но опыта у них было не больше моего (а часто даже и меньше). Допустим, моим секретарём был Иосиф Мессмер, который позже был рукоположен в диаконы. Он как раз закончил семинарию в Риге. Или потом через несколько месяцев приехал ещё о. Александр Кан, который тоже закончил рижскую семинарию и учился в Риме. Но как я сказал, их опыт был ещё меньше, чем мой, и это создавало определённые сложности.

А если потом приезжали другие священники, как например отец Станислав Помыкала из Рима, который много лет был сотрудником польской секции «Радио Ватикана», то он и имел только тот опыт. То есть, у него не было опыта жизни и служения здесь в России. Или отец Ежи Карпинский…

Они все, конечно, делали, что могли. Но при решении многих серьезных вопросов, где требовались конкретные знания и опыт, я часто оставался, увы, «один на один» с проблемой.

– А какие три важнейшие и самые яркие события за весь период Вашего епископского служения Вы могли бы выделить?

– Быть епископом – это значит быть связанным с твоей родной епархией, с Церковью, которой ты предстоишь. Поэтому первым таким самым важным событием я считаю наш Епархиальный Синод. Нигде ещё не было синодов, а вот у нас был. Я как-то читал в немецкой католической газете о том, что в начале 90-х годов, или в самом конце 80-х, как только Церковь в ГДР опять смогла свободно вздохнуть (хотя они и так были там достаточно свободны, даже несмотря на атеистическое государство – у них не было таких уж ограничений, зато всегда были и монахини, и семинарии), так вот тогда епископ Дрездена созвал свой Синод. И в этой статье подробно описывалось, как они готовились к этому Синоду. Сам Синод проходил, наверное, в 1991 году, но готовились к нему год-два, или даже больше. Епископ хотел провести этот Синод, потому что сейчас всё стало по-другому, открылись совсем другие возможности, чем было до того. И я подумал: уж если в бывшей ГДР такие изменения и такие новые возможности, то у нас в России всего этого в тысячи раз больше. И я решил тоже созвать свой Синод. Я тогда пошёл к нунцию, перед этим много думал, молился, и раскрыл ему свои «карты». Он говорит: «О! Очень хорошо! Прекрасно!» – и всё в таком духе. А затем рекомендательно добавил: «Только, пожалуйста, не Синод, а просто – ‘пастырская конференция’». В то время о слове «синодальность» ещё не слышали. Сегодня, если бы я сказал, что хочу организовать пастырскую конференцию, то мне бы, наверное, сказали: «А ты не мог бы сделать это Синодом?». А вот тогда было наоборот. Так что мы оформили всё под видом пастырской конференции. Но, на самом деле, даже архиепископ Павел Пецци, в недавнем интервью для СКГ вспоминая то событие, говорил о нём, как о настоящем Синоде. Тогда он сам только недавно прибыл сюда и тоже участвовал в этом нашем «Сибирском Синоде».

Лишь я один не участвовал, потому что за день до открытия упал, сломал ногу и лежал в гипсе в больнице. Но в итоге всё прошло, как мы и запланировали. Даже мой доклад, который я закончил писать уже в больнице, был там прочитан нашим генеральным викарием о. Александром Каном.

Это было действительно яркое событие, которое сегодня очень приятно вспоминать. Потому что до сих пор это была самая насыщенная, самая основательная, лучше всего подготовленная пастырская конференция. У нас потом каждый год проходили пастырские конференции, которые мы тоже готовили. Но ту первую, в 1994 году, мы готовили особенно масштабно, и она была, конечно, самая результативная.

А ещё немножко раньше, в 1993 году, у нас было открытие нашей предсеминарии. К этому тоже пришлось долго готовиться. Когда я стал епископом, то задумался: с чего начинать? Я читал книгу об истории Саратовской епархии (где родились мои предки), которую написал её последний дореволюционный епископ Алоиз Кесслер. И там рассказывалось, что по прибытии в этот регион он обнаружил, как мало здесь было священников. Дело в том, что, когда в XVIII веке немецкие колонисты прибыли из Германии осваивать слабозаселенные земли Поволжья и Юга России, вместе с ними в обозах и колоннах ехали также некоторые священники, ведь путь переселенцев был длительным, с зимовкой, занимая около года. Когда со временем эти священники умерли, митрополия готова была помочь новыми священниками, но они все являлись поляками (так было проще, поскольку тогда Польша была в составе Российской империи). Польские ксёндзы часто не знали немецкого языка, поэтому кандидатов было немного, и они служили лишь самые основные требы. Поэтому, когда в середине XIX века здесь была основана самостоятельная католическая епархия, то назначенный сюда епископ первым делом решил основать семинарию. Первые кандидаты-семинаристы были из Литвы и Польши. Но уже через несколько лет сюда стали приходить кандидаты из поволжских деревень, так что вскоре эта семинария стала обеспечивать новую епархию своими священниками.

Когда мы читаем литургический календарь, там каждый день указываются имена каких-то священников или мирян (больше священников), которые в советское время пострадали за веру. И далее там идет краткая биография, в которой, например, указано: «окончил Санкт-Петербургскую академию», или не менее часто – «Саратовскую семинарию».

И я начал фантазировать: хорошо бы, чтобы и у нас тоже была семинария. Но практически это было, конечно, невозможно: преподавателей не было, кандидатов-семинаристов не было. Те кандидаты, которые поначалу приходили, были немного экзотичные. Как-то пришли ко мне двое жителей Новосибирска: «отец епископ, пошлите нас в духовную семинарию в Америку». Приходилось в ответ лишь шутить, потому что было видно, что они даже не понимают, что это значит – семинария. Зато они хорошо знают, где найти на карте Соединённые Штаты Америки, куда именно они и хотели. «А если я вас пошлю в семинарию в Африку, поедете?», – спрашивал я. «Нет, нет! В Африку не надо!»

Но потом уже стали приходить ребята, которые довольно серьезно думали об этом, и я действительно не знал, что с ними делать. Поэтому эта мысль возникала снова и снова.

Вначале я обращался к своему личному опыту, и наилучшим вариантом считал новициат. Если бы я сам не был в новициате, то потом в Каунасской семинарии мне было бы намного сложнее. Новициат был духовным фундаментом. И я подумал: надо такой квази-новициат и создать в данной ситуации, когда приходят ребята из семей, где о Боге ничего не говорилось, то есть, не из твердой католической, а из простой советской семьи.

Поэтому я даже на Рождество 1993 года написал послание, чтобы верные молились о таком Доме (я стал это место называть словом «Дом», где кандидаты могли бы готовиться к семинарии).

Кстати, один священник из Германии отнёсся к такой теме Рождественского послания с сомнением. А я помнил ещё по Литве, где в послании местного епископа на Рождество или Пасху не обязательно много и прямо говорилось об этом празднике, но о чём-то самом важном в жизни Церкви. Потому что на Рождество и Пасху приходит больше всего людей. А когда не было ещё своей церковной прессы (у нас в Новосибирске тоже пока не было своей прессы), то люди узнавали о самом важном только во время публичного чтения послания епископа. И поэтому такое послание читали именно в тот день, когда в храме собиралось больше всего людей. И если бы сегодня мне пришлось всё повторить, я опять бы не пожалел и написал такое послание именно на Рождество.

Затем, будучи в Риме, я обратился к генералу Ордена иезуитов о. Петеру Хансу Кольвенбаху, чтобы он тоже поддержал меня в молитве и помог в поиске примеров для такого Дома-новициата. И он оказал мне поддержку, посоветовав побывать в международном католическом центре Casa Balthasar («Дом Бальтазара»). Это такой дом духовного распознавания и формации для молодежи, который был основан в 1990 году при поддержке тогдашнего кардинала Йозефа Ратцингера (будущего Папы Бенедикта XVI) и вдохновлен наследием философа Ханса Урса фон Бальтазара. Данный центр предлагал разные формы реколлекций, включая духовные упражнения Игнатия Лойолы, а руководил им один иезуит. Когда я туда пришёл, там было человек тридцать ребят (не только 18-летние, но и 30-летние, 40-летние), которые размышляли о возможности духовного призвания к священству. Я внимательно ознакомился с этим «Домом Бальтазара». И хотя некоторые вещи мне понравились, но в Новосибирске я бы многое сделал совсем по-другому. То есть у меня уже был свой опыт, поэтому я мог выбирать – что я в результате и делал: работал, вёл интенсивные поиски, побывал также и во многих других местах.

Последний импульс я получил летом 1993 года в Париже, где познакомился с кардиналом Жаном-Мари Люстиже. Тогда в кафедральном соборе Парижской Архиепархии – знаменитом Нотр-Дам-де-Пари – кардинал Люстиже рукополагал первых священников из первого выпуска реформированной им семинарии. Я общался с ним несколько дней, и он в том числе рассказал мне про форму предсеминарии, воспитание в которой занимало два года и предваряло учёбу в семинарии. В то время это было ещё что-то необычное. И первый выпуск учеников такого полного цикла происходил как раз в 1993 году. Во время рукоположения, приветствуя кандидатов, их родителей и гостей, кардинал Люстиже, архиепископ Парижский, даже упомянул моё имя, сообщив всем присутствующим о госте из России – это была такая радость для меня.

Повторяю, то был не просто туризм, это всё были практические вещи. И после, когда я уже вернулся домой, то написал декрет об основании предсеминарии.

Я ничего не знал, возможно только догадывался, были какие-то разговоры, что архиепископ Кондрусевич де готовится открыть у себя семинарию. В любом случае, я не смог бы у себя ничего подобного организовать, даже если бы в Москве её ещё не открывали. Но вот такой Дом, такую предсеминарию открыть мог.

После этого прошло лет десять, и сегодня уже формат предсеминарии перед поступлением в семинарию является просто обязательным в системе церковного образования на всём земном шаре. А в то время первыми были лишь Париж и Новосибирск. В той же Литве это появилось лишь в конце 90-х годов…

Воспитанники со своими наставниками у Дома Предсеминарии. Новосибирск, 1997 год

Первый учебный год предсеминарии мы начинали в октябре, на праздник святой Терезы Авильской. Было четыре кандидата. Однако на Святой Мессе в честь открытия присутствовал только один кандидат, потому что трое других были в пути, они прибыли только через день, два или три. В то время такое количество воспитанников меня не очень радовало, ведь даже в моей семинарии в Каунасе при запрете КГБ на большое количество кандидатов и то нас было 18 человек на курсе. А тут только четыре – для огромной Сибири! Но потом я себя успокоил: если каждый год будет четыре новых священника, то в течение 10 лет их наберётся уже сорок. Это уже не так плохо. Я совершенно не предполагал, что из числа семинаристов священниками в итоге станут менее десяти процентов. О таком сильном отсеве мы даже не подозревали. Хотя вначале поступающие ребята были только из нашей епархии. Это потом уже я сообщил архиепископу Кондрусевичу, что наша предсеминария открыта для всей России. И в последующие годы из других епархий стали присылать кандидатов, но не всех, а лишь тех, которые стояли, скажем мягко, «под вопросом». Хотя ведь предсеминария как раз и не предназначена для подобных кандидатов.

А потом, как я сказал, лет через 10, вышел документ Святого Престола, обязывающий всех кандидатов в семинарии предварительно проходить через предсеминарию. Но мы были пионерами. И это второе самое яркое событие.

Третье яркое событие – это, конечно, освящение нашего кафедрального собора. Внешний символ (церковь из камней) стал символом живой Церкви. Он стал зримым, ощутимым свидетельством того, что фундамент Церкви возродился, и сама Церковь тоже возрождается. Именно так это люди и воспринимали. Я тоже именно так это воспринимал в глубине своего сердца – как возрожденную из пепла Церковь. И это, конечно, самое яркое событие!

Я часто привожу такой пример, как на освящение нашего собора приехала одна женщина, которая принадлежала движению фоколяров. Это была простая семейная женщина из бывшей ГДР, которая ещё в советское время поддерживала контакты с семинаристами из Латвии и Литвы, которые учились в Рижской семинарии. Иногда она привозила из Германии религиозные книги, мы с ней переписывались. Поэтому я пригласил её на это событие. Надо сказать, что во время той памятной Мессы многие люди плакали, плакали от радости. И она тоже плакала. Причём, то, что наши люди плакали – это нормально: такое пережить за 70 лет. А вот то, что иностранцы плакали – это как раз удивительно, не так-то просто их сердце тронуть. После Мессы она подошла ко мне и с такими эмоциями говорит: «отец епископ, в моей жизни два самых ярких события. Во-первых, это моя свадьба много-много лет назад. А во-вторых, это сегодняшний день освящения вашего кафедрального собора».

Вот такие в моей памяти три самых ярких и важных события.

– И в завершение – позвольте вопрос о совсем недавнем событии. Ваш собрат архиепископ Павел Пецци, почти 19 лет возглавлявший Архиепархию Божией Матери в Москве, по состоянию здоровья ушёл на покой с должности митрополита. На время, пока кафедра архиепархии вакантна, апостольским администратором там назначен епископ Николай Дубинин. А имя нового митрополита будет объявлено Папой Римским позже. Будучи самым старшим по хиротонии, стажу и возрасту иерархом нашей Поместной Католической Церкви, как Вы  прокомментируете эту ситуацию?

– Архиепископ Павел Пецци начинал у нас, поэтому мы чувствуем себя очень близкими друг другу. Я ему даже сразу позвонил, выразил свою поддержку и пригласил сюда к нам, потому что в Новосибирске есть священники из его родного братства святого Карло Борромео – отец Альфредо, отец Франческо. Я это предложение сделал вполне серьезно, не просто ради приличия. Владыка Павел поблагодарил сердечно, но сказал, что уже пообещал остаться в Москве и будет помогать той общине всем, чем сможет. Он готов служить и помогать по мере сил, просто почувствовал, что его здоровья уже не хватает для того, чтобы нести на своих плечах такую ответственность в деле управления всей Архиепархией.

Так вот я могу сказать, что очень хорошо его понимаю. Потому что после тридцати пяти лет служения правящим епископом у меня уже точно не будет ещё раз такого же длинного срока для управления епархией. Даже по церковным правилам в свои 75 лет я буду иметь право написать письмо Папе Римскому с просьбой отпустить меня на заслуженный отдых. И с радостью уйду в отставку, потому что тоже вижу и чувствую, что сегодня силы не те. Я выше рассказывал о своём начальном периоде. Когда-то я был самым молодым из всех назначенных епископов. Много ездил, много что организовывал. Сегодня и ситуация, и мои физические возможности – другие, поэтому я попросил себе вспомогательного епископа. И не пропущу, не забуду написать в свои 75 лет прошение Папе, чтобы он отпустил меня с этой должности. Ещё раз повторюсь, что прекрасно понимаю архиепископа Павла Пецци и думаю, что этот его шаг очень правильный – и для Церкви, и для него самого, потому что мы тоже люди, не машины. В сакраментальном смысле епископ, конечно, имеет силу Святого Духа – во время епископской хиротонии кандидат получает полноту этого дара Духа Святого. Но всё-таки мы смертные люди, слабые люди. И поэтому в этот последний период своей жизни надо иметь время, чтобы можно было спокойно опять заняться своей собственной душой. У иезуитов есть такая схема, что вначале, когда кандидат поступает в орден, у него два года длится новициат: он готовится стать иезуитом. А когда уже заканчивает всю подготовку: и учёбу, и духовную формацию, тогда бывает ещё терциат (обычно спустя 14 лет после вступления). И этим заканчивается период подготовки.

Так вот, что-то подобное можно сказать и о жизни священника, епископа. Ближе к концу нашей земной жизни надо иметь время не только для физического отдыха (хотя это тоже необходимо), но и для отдыха духовного, чтобы можно было опять молиться по полному Бревиарию. Дело в том, что когда очень много пастырских забот, то разрешено ограничиваться только лишь утренним и вечерним бревиарием. А вот потом, когда у тебя уже не будет столько забот, то можно читать полное молитвенное правило.

Фото: sib-catholic.ru

Тогда можно будет без всяких исключений совершать свои ежедневные размышления, медитации, испытания совести, посещения Святых Даров, адораций и так далее.

Делать наконец то, что когда-то в активной фазе приходилось исполнять в немного другой форме: например, когда вместо адорации в церкви перед монстранцией со Святыми Дарами, где-то в поезде выглядывая в окно, на природу, в пути по Транссибу, можно было молиться и прославлять Творца всего сущего.

– Большое спасибо, Владыка, за это интервью! И примите самые сердечные поздравления с нынешним юбилеем!

Беседовал Александр Эльмусов (27 мая 2026)

Фото Натальи Гилёвой, Алины Шубиной, Войтека Дроздовича, а также из личного архива епископа Иосифа Верта

16 июня 2026

Источник: "Сибирская католическая газета"