Мониторинг СМИ

Экзарх Азии: церковь не строится по бизнес-плану

Фото: exarchate.asia

Митрополит Сингапурский и Юго-Восточно-Азиатский Сергий (Чашин) во второй части интервью ТАСС рассказал, что стоит за переводом Священного Писания на азиатские языки, помогает ли искусственный интеллект в этой работе и как совершается литургия в приходах, где за одной службой звучат несколько языков, а также каким глава экзархата видит православие в этом регионе через 10 лет и почему сравнивает миссию церкви с евангельским сеятелем

— На какие юго-восточные языки переводится Писание и духовная литература, используется ли ИИ для самых сложных из них?

— Переводческая работа — один из самых трудоемких и при этом один из самых важных аспектов нашего служения. Это не административная задача — это богословская. Потому что перевод богослужебного текста или Священного Писания — это не просто передача слов с одного языка на другой. Это попытка донести смыслы, которые складывались в церкви веками, до человека, выросшего в совершенно иной культурной и языковой традиции. Цена ошибки здесь очень высока.

Достаточно вспомнить, что святые Кирилл и Мефодий, создавая славянскую письменность ради перевода богослужебных текстов, положили начало процессу, который потом продолжался столетиями — через множество редакций, уточнений, богословских споров о каждом слове. То, что мы называем церковнославянским языком, — это не результат одного переводческого усилия, а плод многовекового соборного труда. Это важно понимать, когда мы говорим о переводах на языки Юго-Восточной Азии: мы находимся в начале этого пути. И смирение перед этим фактом — не слабость, а честность.

Регион в языковом отношении — один из самых сложных в мире. Только в Индонезии насчитываются сотни языков и диалектов. На Филиппинах картина не менее богатая: помимо официального тагальского, на островах живут десятки языковых групп — себуано, илоканский, хилигайнон и многие другие, каждый со своей литературной традицией и своим звучанием. В Камбодже работа ведется с кхмерским языком — и здесь есть реальное продвижение. Это те языки, где у нас уже есть люди, способные работать с текстом не только лингвистически, но и богословски — а это принципиальное условие.

Что касается искусственного интеллекта — мы смотрим на эти инструменты внимательно, но с осторожностью, некоторые из них действительно помогают. Особенно на этапе первичной обработки текста, поиска лексических соответствий, работы с языками, для которых почти нет готовых православных переводческих прецедентов. Современные языковые модели способны дать черновик, который затем становится отправной точкой для работы живого переводчика.

Но здесь я хочу сказать прямо: ИИ — это инструмент, а не переводчик. Богослужебный текст — это не технический документ. Это молитва. И точность здесь означает не только лингвистическую корректность, но и богословскую верность, и молитвенный строй, и звучание — то, как слово ложится на слух человека, стоящего перед Богом. Этого машина не чувствует. Поэтому любой перевод, прежде чем он войдет в богослужебную практику, проходит серьезную проверку — у богословской комиссии, с участием носителей языка, у тех, кто знает, каково молиться на этом языке, а не просто говорить на нем.

Наш ориентир здесь — опыт святителя Николая Японского, который тратил десятилетия на переводы, добиваясь не просто точности, а того, чтобы японский православный христианин молился так, как будто эти слова были написаны для него. Вот к чему мы стремимся — зная, что путь этот долгий и плоды его увидят, возможно, не мы, а те, кто придет после нас.

— Строчка из Евангелия от Иоанна «В начале было Слово» переведена на разные языки по-разному, с учетом особенностей языкового менталитета: например, в китайской версии «Слово» — «Путь». А как эта строчка звучит на языках Юго-Восточной Азии?

— Вопрос очень точный — и очень глубокий. Хотя я позволю себе одно уточнение, которое, мне кажется, как раз и раскрывает суть проблемы перевода. Китайский иероглиф Дао, которым передается греческое «Логос» в китайских переводах Евангелия, — это не просто «Путь». Это понятие, которое в китайской философской традиции одновременно означает и путь, и смысл, и первоначало, и порядок мироздания. Переводчики выбрали его потому, что оно емче любого отдельного слова — и в этой емкости, в этой многозначности оно отчасти приближается к тому, что греческое «Логос» означало для образованного читателя первых веков.

Но именно здесь и скрыта главная трудность переводческого дела: когда мы находим в чужом языке понятие, близкое по глубине, мы одновременно вносим в него весь шлейф смыслов, которые этому языку присущи, — а они могут уводить в сторону от христианского богословия. «Дао», например, несет в себе коннотации даосизма, безличного первоначала, растворенного в природе. «Логос» в христианском понимании — это личность, это Сын Божий, это Тот, Кто «стал плотью и обитал среди нас». Разница принципиальная.

В языках Юго-Восточной Азии мы сталкиваемся с той же проблемой, только многократно умноженной. В тайском, в бирманском, в языках Индонезийского архипелага есть свои философские и религиозные категории — буддийские, индуистские, анимистические. Каждая из них несет свои смыслы. Найти слово, которое передаст «Логос» точно — не упрощая и не искажая, — это богословская задача, требующая не просто знания языка, но понимания того, как данная культура мыслит о первоначалах бытия, о Боге, о слове и смысле.

И все же, при всей сложности этого труда, не стоит унывать и опускать руки — и вот почему. Перевод Священного Писания и богослужебных текстов — это не изобретение нашего времени и не наша личная задача. Это часть живого Предания Церкви, которое не прерывалось с апостольских времен. Уже в день Пятидесятницы, когда Дух Святой сошел на апостолов, первая проповедь о Христе была услышана и понята людьми, говорившими на самых разных языках: парфяне и мидяне, критяне и аравитяне — каждый слышал на своем. Это не было делом искусных переводчиков. Это было действие Самого Бога.

С тех пор церковь трудится, следуя этому первообразу: Кирилл и Мефодий, святитель Иннокентий, святитель Николай Японский — каждый в свое время и на своем месте делал то же самое дело. И мы делаем это сейчас в Юго-Восточной Азии, со всем возможным тщанием и богословской ответственностью. Но при этом помним: как бы добросовестен ни был наш труд, последнее слово здесь — не за нами. В этом процессе действует Сам Господь!

— Как адаптируется православное богослужение и язык проповеди к мультикультурной среде?

— Расскажу вам об одном моменте, который, мне кажется, лучше любых теоретических рассуждений объясняет, о чем идет речь. В некоторых наших приходах — там, где в одной общине собираются люди разных национальностей, — богослужение совершается одновременно на нескольких языках. Возгласы священника звучат по-русски или по-гречески, чтения — на местном языке, часть песнопений — на еще одном. И люди молятся. Вместе. Каждый слышит что-то свое — и при этом все стоят перед одним Богом, в одной литургии. Это не эксперимент и не компромисс. Это живая икона Пятидесятницы.

Именно это, мне кажется, и есть настоящий ответ на вопрос об адаптации. Не методика, не концепция — а конкретный человек, стоящий на службе и понимающий, что происходит. Когда это есть — все остальное выстраивается.

Апостол Павел писал: «для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых». Это не беспринципность и не растворение в среде. Это миссионерская мудрость человека, который умел говорить с иудеем по-иудейски, с греком — по-гречески и при этом ни разу не изменил Христу. Вот принцип, которым мы руководствуемся.

На практике это означает: проповедь строится иначе для разных аудиторий. Не потому что истина меняется — она не меняется. Но образы, через которые она открывается, — разные. Путь к сердцу человека, выросшего в одной традиции, не совпадает с путем к сердцу человека из другой. Священник, служащий в мультикультурном приходе, учится чувствовать эту разницу — и говорить так, чтобы каждый услышал не чужое, а свое.

Честно скажу: это требует огромного труда и не всегда получается. Бывают проповеди, которые доходят до одних и проходят мимо других. Бывают богослужебные решения, которые объединяют, — и такие, которые невольно создают дистанцию. Мы учимся. И в этом учении, мне кажется, и есть особая радость нашего служения — церковь здесь живет, дышит, растет.

— Расскажите о вашем видении будущего православия в Юго-Восточной Азии. Какой вы хотите видеть церковь в этом регионе через 10 лет?

— Когда меня спрашивают о будущем православия в Юго-Восточной Азии через 10 лет, я всякий раз вспоминаю евангельскую притчу о сеятеле. Сеятель вышел сеять — и сеял. Он не знал наверняка, где взойдет, где нет. Он просто делал свое дело, доверяя земле и Богу. Вот, пожалуй, точный образ нашего нынешнего положения.

Если говорить о том, что хотелось бы увидеть через 10 лет, — это прежде всего церковь укорененную. Не церковь, которая присутствует в регионе благодаря диаспоре и командированным священникам, а церковь, в которой молятся местные люди, служат местные пастыри, звучат местные языки. Церковь, которая стала для этих народов не заморской гостьей, а своей, родной, выросшей на их же почве. Вот это было бы настоящим результатом.

Хочется видеть приходы, которые живут полноценной евхаристической жизнью — не один раз в месяц, когда приезжает священник, а каждое воскресенье, как и должно быть. Хочется видеть молодых людей из разных стран региона, которые приняли православную веру не по происхождению, а по свободному и осознанному выбору — и несут ее дальше.

Но я скажу честно: я не знаю, каким именно будет православие в Юго-Восточной Азии через 10 лет. И это не слабость — это правильная позиция. Церковь не строится по бизнес-плану. Она растет по законам, которые выше наших расчетов. Наше дело — сеять добросовестно, служить верно, молиться горячо. А взойдет — значит, Господь управил. Я в это верю. За эти годы я видел столько неожиданных плодов там, где меньше всего ждал, что давно перестал слишком доверять прогнозам. Все в руках Божиих, тем более в таком благородном деле, как миссия церкви. 

Михаил Климовский

18 июня

Источник: ТАСС