Мониторинг СМИ

«Мыслить историю»: классовая борьба, католическая кухня и секреты масонского учебника

Фото: Massimo Sestini / Corriere della Sera

В первой статье из цикла, посвященного итальянскому журналисту, историку и апологету Витторио Мессори, Анджело Лорети рассказал о том, как этот мыслитель ставит диагноз современному христианскому сознанию: комплекс вины, паралич перед лицом обвинений, неспособность мыслить историю самостоятельно. В новой статье рассмотрим, как метод Мессори работает на практике, в сборнике его статей «Мыслить историю».

Витторио Мессори берёт самые разные темы — от кулинарии до классовой борьбы, от школьных учебников до культурного наследия — и везде находит следы одной и той же подмены: христианские понятия и ценности заменяются их светскими симулякрами. Иногда это смешно (итальянская кухня против пудингов), иногда страшно (масонская мораль «Сердца»), иногда трагично (разрушение культурного наследия). Но всегда — поучительно.

Религия на кухне

После серьёзных размышлений о революции и якобинцах рассмотрим тему, которая на первый взгляд кажется лёгкой, даже забавной: кулинарию. Но, как всегда у Мессори, за внешней лёгкостью скрывается глубокий культурный и религиозный анализ.

Поводом становится разговор с англиканином, который признаёт, что в знаменитом британском «лицемерии» (hypocrisy) есть доля правды. И объясняет это словами Оскара Уайльда:

«Протестантская совесть не мешает нам грешить. Она только мешает нам наслаждаться грехом».

Эта фраза наводит Мессори на воспоминание о бельгийском историке Лео Мулене, авторе культурно-религиозной истории гастрономии. Мулен был убеждён, что кулинарное искусство, как и любое другое, — это зеркало подсознания народа.

И Мулен делает поразительное наблюдение. Он сравнивает католическую Польшу и соседнюю восточную Германию, которая была лютеранской:

«Гастрономия католической Польши — превосходна. А соседней восточной Германии, лютеранской — ужасна. Как так, ведь климат и продукты там одинаковы? Но вообще во всём мире кухня католиков лучше, чем у протестантов, и занимает в их жизни гораздо более важное место. Когда вы видите, чтобы в вестернах люди сидели за столом? А в итальянских, французских, испанских или южноамериканских фильмах рано или поздно все оказываются в траттории. В англосаксонских фильмах — только паб или салун, люди пьют, но не едят, разве что изредка мясо с фасолью и прочие варварства, которые они быстро глотают. Англия, протестантская Америка дали нам многое, но только не гастрономию».

Мессори иронично напоминает слова Оскара Уайльда о том, что ад — это место, где повар — англичанин.

В чём же причина? Мулен, сам агностик, даёт «религиозное» объяснение:

«Протестантизм подавил в человеке joie de vivre — радость жизни. Верующий одинок перед Богом, он должен взять на себя всю ответственность за свои поступки, в том числе и за то, чтобы предаваться „похоти» к пище, которая считается греховной. Католик же более свободен, у него меньше комплексов, потому что он знает: ему помогает целая сеть культурных и церковных посредников. И главное — есть исповедь с её освобождающим прощением».

Трагедия протестантизма, по мысли Мулена, состоит в том, что он наваливает на человека невыносимое бремя. Сказав ему: «Спастись — только твоё дело, разбирайся с Богом сам», — он заставляет человека либо разбиться под этой тяжестью, либо притворяться — даже перед самим собой — что он обладает добродетелью, которую не может осуществить.

«Отсюда и знаменитое лицемерие», — заключает Мессори.

И затем он наносит удар по одному из самых устойчивых общих мест либеральной культуры, которое проникло и в Италию:

«Среди общих мест либеральной культуры, которая, кажется, господствует теперь и у нас, есть сожаление о том, что Италия не знала Реформации. По мнению этих „просвещённых», причина всех наших бед в том, что апатия народа и бдительный надзор Церкви помешали Лютерам и Кальвинам перебраться к югу от Альп».

Мессори отвечает на это с горькой иронией:

«Пусть себе сожалеют, но пусть знают: когда они садятся за стол, чтобы насладиться ужином по-итальянски, они в долгу перед католицизмом. Иначе они ели бы пудинги или гамбургеры, а в лучшем случае — как на праздник — курицу с картошкой фри. Слово историка (агностика) гастрономии».

Классовая борьба

От кулинарии переходим к ещё одной «священной корове» современной светской мифологии — к «классовой борьбе». Мессори начинает с другого бича современности — «ювенилизма», культа молодости.

«Среди болезней, поражающих сегодняшний мир, есть, как всем известно, ювенилизм — культ всякого, кто молод, и только на том основании, каковы бы ни были его достоинства и недостатки».

Мессори показывает, что этот культ пронизывает все идеологии: и либерально-капиталистическое общество (реклама использует сияющих юнцов даже для продажи зубных протезов), и страны Востока (где старик, уже не служащий производству, — токсичный отброс), и фашистские режимы (песня «Giovinezza» — гимн партии, гитлерюгенд — зеница ока нацизма, который, как мы помним, уготовил старикам эвтаназию).

И вот после 1968 года даже некоторые христианские круги заразились этим вирусом, словно Иисус говорил, что его учение открыто «юношам», а не «детям», как написано в Евангелии. Мессори напоминает забытые библейские тексты: Исайю («горе той земле, которая вождями своими поставляет юношей»), Иова («в седых волосах — мудрость»), Левит («встань перед седым, почитай старца и бойся Бога твоего»), и о том, что в ранней Церкви руководители назывались «пресвитерами», то есть «старцами».

Но как воспринимать всерьёз сегодняшних «стариков», которые ведут себя как подростки? Мессори рассказывает о телепередаче с участием Дарио Фо — актёра, драматурга, пламенного певца «чистого и твёрдого» марксизма.

Фо, уже пожилой седовласый господин, говорил совершенно серьёзно, как студент на собрании двадцатилетней давности. Он «сценаризировал» якобы подлинную историю о средневековом священнике, который встал на сторону народа в «классовой борьбе» против монахов, епископов и Пап.

Мессори язвительно замечает:

«Известно, что „классовая борьба» — один из тех терминов-мифов марксизма (наряду с другими, столь же мифологическими: „прибавочная стоимость», „диктатура пролетариата», „диалектический материализм», „отчуждение», да и сама „революция»), которые еврокоммунисты давно уже стыдливо оставили, а следом за ними и сам Горбачёв».

Схема классовой борьбы была когда-то принята за волшебный ключ, открывающий сейф с тайной истории. Но история показала себя куда более сложной. Сегодня любой серьёзный специалист признаёт: марксистская историография, целиком построенная на этой схеме, не создала ни одного значительного труда.

А Дарио Фо остаётся с безутешными вдовами этого учения и пытается применить ту же схему к христианскому Средневековью — эпохе, которая была совершенно аллергична к подобному «прокрустову ложу».

«Не то чтобы в те времена не было несправедливости, конечно; не то чтобы не хватало сильных мира сего и лицемеров; но дело в том, что во всех слоях общества глубоко присутствовало то сильное, подлинное религиозное чувство, которое не вписывается ни в какие чисто „экономические» схемы».

Мессори напоминает: за почти тысячу лет, когда Церковь находилась в центре общества, не было ни одной «революции» (само это слово было известно только в астрономии). Бывали «беспорядки», но почти всегда — по религиозным вопросам, а не социальным. И когда восставали (что случалось крайне редко), то не для того, чтобы сломать систему и заменить её другой, а чтобы получить более достойное место в рамках, которые все принимали — начиная с Евангелия.

Мессори приводит слова медиевиста Марко Тангерони:

«Несомненно, что в Средние века бедный имел защиту, которой он не знал в последующие эпохи, особенно в индустриальную. Люди — и бедные, и богатые — узнавали себя в этой системе. Средневековое общество ослабевает и умирает не потому, что было слишком христианским, а потому что часто было им недостаточно. Потому что не было достаточно последовательным в той религиозной перспективе, против которой народ никогда не восставал».

Пропагандистская история, стремившаяся очернить эту эпоху, настаивала на «крепостных», представляя их аналогами античных рабов. Но она забывала добавить: крестьянин иногда не мог уйти с участка без разрешения владельца, но владелец никогда — никогда! — не мог прогнать крестьянина. Тому, в отличие от его собратьев в Новое время, была гарантирована выживаемость.

Мессори высмеивает фильмы вроде «Имени розы», где показывают крестьянские бунты против монахов-господ. В реальности случалось обратное: народ сам призывал инквизиторов на защиту от экзальтированных еретических движений «обнищания», которые никогда не могли увлечь за собой массы. Единственный успех имели катары — но они, как назло, были элитарны, аристократичны, антинародны.

Тангерони добавляет:

«Функция монастырей была настолько благотворной для общества, что, по мнению объективных экспертов, именно таких орденов, как цистерцианцы (гениальных преобразователей пустошей в плодородные и прекрасно управляемые земли), не хватает сегодня Третьему миру».

Периодическое открытие радикальной справедливости, возвещённой Евангелием, приводило не к проповеди бунта, а к призыву к покаянию — для всех. Пример — святой Франциск и францисканское движение. Капиталы, которые выделялись нуждающимся по заповеди милосердия, видимо, намного превосходили то, что потом собиралось в виде налогов буржуазными современными государствами. В торговых компаниях среди пайщиков был «Господь Бог», и прибыль от этой доли шла Его возлюбленным детям — бедным.

Мессори завершает очерк убийственным вопросом к «историку» Дарио Фо:

«Узнает ли он хоть что-нибудь из всего этого со своими схемами из залежалого марксистского хлама: прогресс-реакция, пролетарии-нотабли, духовенство-угнетатели — народ-угнетённый?»

 «Сердце»: масонство для народа

Мессори начинает эту статью с короткого замечания, которое вызвало письма читателей: он назвал книгу Эдмондо Де Амичиса «Сердце» (Cuore) «масонским руководством для народа». Читатели просят объяснить, что он имел в виду. И Мессори соглашается: тема гораздо актуальнее, чем кажется.

«Не только потому, что спустя более века книга „Сердце» остаётся [в Италии] одним из текстов, что входит в школьную программу. Но и потому, что именно сейчас приторный вкус страниц Де Амичиса кажется многим католикам лучше, чем горький вкус соли евангельских стихов».

Мессори напоминает: Эдмондо Де Амичис был «братом в полном праве Великой ложи Турина». Но даже если бы не было документального подтверждения его членства в масонской ложе, отпечаток масонства в его книге невозможно не узнать.

Почему же Церковь, с её значимым инстинктом, почувствовала в масонстве настолько коварную опасность, что посвятила ему наибольшее число осуждений?

«Потому что ничто не кажется на первый взгляд более успокаивающим и разумным — даже для неискушённого христианина — чем идеология лож: любовь к человечеству с соответствующей филантропической деятельностью, братство, терпимость, взаимное уважение, универсализм, неотделимый от любви к родине, стремление к нравственному совершенствованию себя и других. И так далее».

На первый взгляд — полное совпадение с христианскими ценностями. Но, предупреждает Мессори, это лишь видимость.

«Характерная черта этого мировоззрения (которое лежит в основе таких вполне респектабельных и нередко заслуженных организаций, как Красный Крест, Лига Наций, некоторые международные клубы) — это евангельская видимость без сути, без основания. Христианство, но оскоплённое, без Христа. „Религиозность», если угодно, но основанная не на скандале и безумии Сына Божия, умирающего на кресте, а на „разумности» Бога, воображаемого по меркам человеческой „мудрости» — успокаивающего Великого Архитектора Вселенной, Гаранта общественного порядка».

Мессори подчёркивает: масонство всегда было и остаётся феноменом аристократов и буржуа, без народной основы (которой оно не ищет и не хочет). Крест — знак противоречия, он разделяет. А безобидная идея «Бога» без лица, кажется, объединяет.

Реакция Католической Церкви была жёсткой именно из-за этого обманчивого аспекта, из-за этой «нечестной конкуренции». Мессори замечает: протестантская реакция была совсем иной. Среди основателей современного масонства в Лондоне в 1717 году были англиканские пасторы; многие епископы реформатских церквей открыто принадлежат к ложам.

Возвращаясь к «Сердцу», Мессори показывает, что это действительно «популярный учебник» масонской идеологии:

«„Мораль» действительно кажется „христианской», но она основана не на вере во Христа (о котором никогда не говорится) и не на ожидании Вечной Жизни, а на вере в Человечество и Прогресс. Процесс опустошения и подмены завершён».

Мессори перечисляет признаки этой подмены: в «Сердце» нет упоминаний о Рождестве, о Пасхе, о каких-либо христианских праздниках. Единственные намёки на религию оставлены — многозначительно — матери Энрико: вещи, достойные сожаления у этих женщин, которые, не случайно, не имеют доступа в ложи.

Древние христианские праздники заменены гражданскими. Евангелие — Статутом и Кодексами. Святые — отцами отечества (Гарибальди, Виктор Эммануил, Кавур, Мадзини). Монашеские ордена — Армией, которая представлена как «кузница добродетелей». Мученики — героями (Сардинский барабанщик, Маленький ломбардский дозорный). Аскетические подвиги — добродетелями образцового гражданина. Декалог и Нагорная проповедь — «добрыми чувствами», с которыми все согласны. Процессии — военными парадами.

Действие книги происходит в 1881–82 годах в школьном округе Монченизио, всего в одном километре от Вальдокко, где уже вовсю работал Дон Боско. Мессори напоминает: у Де Амичиса был намеренный замысел — противопоставить «мракобесию», которое Дон Боско разжигал в своих колледжах, «свет» государственных школ Новой Италии — либеральной и антиклерикальной.

И операция удалась. «Сердце» распространилось даже среди католиков, которые не замечали подвоха. Салезианцы (последователи Дона Боско) вынуждены были выпустить свою версию — «Жизнь в колледже», где вернули Христа как гаранта морали, которую Де Амичис лишил этой основы.

Мессори приводит знаменитую ироничную фразу старого Дона Боско, прочитавшего «Сердце»:

«Красиво! Жаль только, что это не работает. Как можно называть друг друга братьями и вести себя соответственно — всегда — не признавая общего Отца?»

Вопрос, по мнению Мессори, сегодня актуален как никогда. Диалог с марксистами закончился (ввиду исчезновения собеседника), и именно либеральный гуманизм масонского происхождения (пусть часто и бессознательный) очаровывает определённую католическую интеллигенцию.

Но Мессори напоминает: дерево познаётся по плодам. Дети из «Сердца», выросшие в этом умилительном филантропическом климате, станут потом интервентистами 1914 года. А «мракобесы»-католики будут пытаться противостоять тому, что Папа назовёт «бесполезной бойней».

«„Друзей человечества» мы найдём на площадях, призывающих к „омовению кровью» во имя того отечества, которое Де Амичис поставил на место Церкви».

Мессори напоминает и о колониальном контексте. Вся приторная патока «новой» педагогики, которой «Сердце» служит учебником, была идеологией той самой европейской буржуазии, которая беспощадно управляла колониальными империями, подавляя под пятой Запада, провозгласившего себя «маяком цивилизованного мира», все другие культуры, презираемые как низшие.

И ещё один контраст: Де Амичис следовал учению своего друга и земляка Чезаре Ломброзо, гуру научного позитивизма. Ломброзо утверждал, что есть люди, которые преступники по природе — вопрос рождения, с которым воспитание ничего не может поделать. Своего рода первородный грех, но — в отличие от христианского — без всякого искупления.

Совсем иначе думал Дон Боско. Однажды (этот эпизод знаменит) он пошёл на прогулку один, взяв с собой именно «чудовищ» вроде Франти (главного «злодея» из «Сердца»), заточённых в туринской «каторге» — печально известной тюрьме для несовершеннолетних «Генерала». И доказал, что они не были безнадёжны, как утверждала официальная наука (и «золотые сердца» вроде Де Амичиса).

Мессори завершает убийственным выводом:

«То, что было невозможно для современных филантропов-учителей государственной начальной школы Монченизио, очевидно, было возможно для того, кто верил в Бога Христа, а не в Великого Архитектора Вселенной».

Культурное наследие

После разоблачения масонской подоплёки «Сердца» переходим к теме, которая на первый взгляд кажется далёкой от полемики — к культурному наследию Италии. Но, как всегда, Мессори находит в ней новый фронт борьбы за истину.

Он начинает с описания своего возвращения в Милан после нескольких дней медленного странствия по глубинной Италии — по Тоскане, Марке, Умбрии, Верхнему Лацио. По тем местам, где ещё бьётся таинственное сердце страны.

«Нет ничего лучше, чем бродить по этим местам для тех, кто ищет следы того христианского Бога, Который открывает Себя и одновременно скрывает. Почему именно здесь? Потому что — это показывают и статистики — это место в мире, которое породило больше всего святых, а также больше всего художников, которые тоже выросли из гумуса веры».

Мессори ссылается на авторитетное мнение: святость и искусство — это настоящие аргументы, возможно, единственные решающие, для апологетики католицизма.

«Красота душ и красота вещей: два плода, произрастающие повсюду — но здесь с необычайным изобилием — от древа Церкви, которая, несмотря на все свои изъяны, показывает, какой сок её животворит».

Люди так часто предавали её. Но, спрашивает Мессори, может ли быть «ложной» вера, которая сформировала не только отдельных людей, но целые сообщества, сделав их способными — на протяжении более тысячелетия — к такой красоте?

И напротив: могут ли быть «истинными» идеологии, пришедшие на смену этой вере и раскрывающие свою глубинную сущность в тех чудовищных окраинах, которые осаждают исторические центры?

Мессори описывает контраст, который он видел с вершины городских стен:

«Подо мной — с одной стороны, умиротворяющая гармония того, что оставили нам наши отцы; с другой стороны — бесчеловечный клубок новых кварталов».

Голос христиан, конечно, становится день ото дня слабее и неувереннее. Но Мессори вспоминает предупреждение Иисуса из синоптических Евангелий: «Я говорю вам: если они умолкнут, камни возопиют».

Затем Мессори приводит ошеломляющие цифры. По данным ЮНЕСКО, более половины мирового культурного наследия находится в Италии. Из этого огромного богатства более 80% непосредственно связано с религией, с католицизмом.

И тут он задаёт вопрос: кто же уничтожил остальное? Варвары? Ярость воинов и захватчиков? Неумолимое время?

«Нет. Главным образом — систематическое, осознанное действие предков тех, кто сегодня оглушает нас, твердя с каждой трибуны о „культуре», „культурном», „культурном наследии» и призывая к „охране», „реставрации»».

Мессори напоминает историю, которую многие предпочитают забыть. Как только пришла к власти масонская буржуазия, совершившая Рисорджименто, она изгнала монашеские ордена из их монастырей, а эти места — удивительные вместилища великих произведений искусства — были пущены с молотка за несколько лир, сданы в аренду для самых непотребных нужд, снесены, оставлены пустовать и разрушаться, превращены в казармы, тюрьмы, сумасшедшие дома.

Мессори ссылается на Федерико Дзери, искусствоведа, которого никак нельзя заподозрить в симпатиях к христианству (Дзери не скрывал своей полемической отстранённости от него). Дзери утверждал:

«Ненависть и антирелигиозная ярость тех „отцов отечества» за несколько лет нанесли нашему художественному наследию больший ущерб, чем полтысячелетия войн».

Мессори живописует детали этого вандализма. На площадях Италии, «освобождённой от клерикального мракобесия», торговцы грелись у костров, в которых жгли архивы религиозных общин, а в эти драгоценные бумаги заворачивали зелень.

Часто, чтобы сберечь силы и не возиться с киркой, церкви систематически превращали в склады государственной соляной монополии — чтобы испарения соли разрушали древние и прекрасные фрески, виновные лишь в том, что изображали религиозные сюжеты.

«(Так случилось, между прочим, и с великолепным Герцогским дворцом в Урбино, виновным в том, что он был резиденцией Папского легата, когда Марке были территорией Святого Престола)».

Все музеи и коллекционеры мира скупали за бесценок шедевры, конфискованные у итальянских монахов и монахинь и навалом брошенные под какими-нибудь портиками. Немногие уцелевшие клуатры были — в насмешку — превращены в конюшни для лошадей Королевской армии. На месте древних церквей и садов вырастали спекулятивные доходные дома.

И та самая буржуазия, которая называла себя «носительницей света и прогресса», обескровливала страну, полагая, что прославляет себя, памятниками вроде римского монумента Виктору Эммануилу или Дворца правосудия в столице. О другом не вызывающем подозрений свидетеле, радикальном сенаторе Бруно Дзеви (тоже светском искусствоведе), Мессори говорит, что тот уже десятилетиями призывает к сносу этих сооружений.

Мессори заключает с горькой иронией:

«Пусть эти воспоминания подарят нам хотя бы щепотку кислой иронии, когда мы слышим, как многие „светские» люди (к тому же не раскаявшиеся, а гордящиеся своими культурными отцами) произносят свои речи о „защите», о которых мы говорили. И не будем забывать — из любви к истине, а не для того, чтобы воскрешать анахроничные обиды, — что наши деньги, которые государство тратит на реставрацию, служат попыткой спасти то, что осталось от огромного опустошения, совершённого до недавних десятилетий из идеологической ненависти тем же самым государством».

«Нет, не всё золото, что блестит под мишурой такой „культуры»».

Мессори не боится говорить о тёмных страницах истории, но требует справедливости: прежде чем судить Церковь, посмотрите на плоды её веры — и на плоды тех идеологий, которые пришли ей на смену. Итальянская кухня, средневековая социальная справедливость, христианские корни европейского образования и культуры — всё это не «случайности», а прямые следствия присутствия Евангелия в жизни народов. А светский гуманизм, пришедший на смену, слишком часто оборачивался лицемерием, разрушением и новой, ещё более страшной нетерпимостью. И тогда, возможно, вы увидите, что камни, о которых говорил Иисус, до сих пор вопиют — вопреки всему. В следующей статье мы перейдём от культурной критики к самому сердцу веры Мессори — к Евангелиям, Воскресению и тайне Промысла.

Анджело Лорети

13 мая

Продолжение следует…

Источник: Рускатолик.рф