Репортажи

Сверхпопулярность старцев в России в XIX – нач. XX вв. – признак возрождения или кризиса?

Глеб Запальский. Фото: скриншот трансляции

Москва, 30 апреля, Благовест-инфо. Чем объяснить феномен сверхпопулярности старцев в России в XIX – нач. XX вв.? Как это явление соотносится с традиционным пониманием старчества? Можно ли считать его одним из признаков возрождения православия в этот период? Свои ответы на эти вопросы предложил обсудить коллегам Глеб Запальский, доцент кафедры истории Церкви исторического факультета МГУ им. Ломоносова. С докладом «Феномен сверхпопулярности старцев в России в XIX – начале XX вв.» он выступил 28 апреля на очередном семинаре Центра по изучению истории религии и Церкви Института всеобщей истории РАН (ИВИ РАН).

По словам Запальского, общим местом в литературе по истории Церкви стало представление о возрождении монашества в России в XIX – начале XX вв. Одним из его признаков видят возрождение старчества и невиданную ранее сверхпопулярность старцев. Вводя понятие «сверхпопулярность», историк пояснил, что имеет в виду: очень большое число людей, постоянно приходящих к старцам, причем «этот масштаб иногда выливался в крайние формы, вплоть до фанатизма». Это такая ситуация, когда «популярность не дополняет образ человека, а подчиняет его себе», когда «старец адаптирует свою жизнь под прием многочисленных посетителей».

Икона Оптинских старцев. Фото: svyatsy-shop.ru

Говоря о древнем феномене старчества, он отметил, что на Руси он прослеживается по источникам с XV в. (но очевидно, что он был и раньше). До первой половины XIX в. (примерно) преобладало так называемое «внутреннее» старчество, когда старец-монах живет в монастыре и наставляет новоначальных иноков, передает им духовный опыт. Эта монастырская традиция не предполагает участия мирян, тем более – их многолюдства. А в последующий период, особенно в пореформенное время, развивается «внешняя» традиция. На первый план выходит окормление мирян, их «пугающе большое» число окружает старцев, они обретают широкую известность – некоторые из них принимают паломников за пределами монастыря, активно опекают и основывают женские обители. Старцам приходится давать советы по тем жизненным ситуациям, в которых сами они не имеют опыта. Яркие представители этой традиции – прп. Серафим Саровский, Иларион Троекуровский, плеяда оптинских старцев, Варнава Гефсиманский, Алексий Зосимовский и др.

Для этого явления так не появилось нового определения, всех перечисленных по-прежнему называли и называют «старцами», хотя критериев этого статуса нет, причем даже в монашеской среде. Так, прп. Никона (Беляева), последнего духовника Оптиной пустыни, часто называют в литературе «последним оптинским старцем». Но в силу возраста он не успел стать старцем (в первом, «внутреннем» значении), а после закрытия Оптиной пустыни принимал многочисленных посетителей, которые приходили в уже закрытый монастырь. По словам историка, в самой обители после ее возрождения выходили работы, в которых прп. Никона называли не старцем, а «духовником мирян».

С. Ивлева. Преподобный Амвросий Оптинский. 2002 г. Фото: pravoslavie.ru

Сверхпопулярность новых старцев «превращала обители в проходной двор», сильно затрудняла повседневную жизнь монастыря, нарушала монашеское уединение, нередко приводила к нарушению важных правил самими старцами, продолжил докладчик. Например, старцу Леониду Оптинскому правящим архиереем было запрещено принимать посетителей, но он продолжил это делать. Старец Амвросий провел последние годы жизни в женской Шамординской обители, что «категорически нарушало все монашеские правила», и не вернулся в Оптину пустынь, несмотря на прямое указание Калужского епископа Виталия. В мужском скиту одного из монастырей было устроено специальное помещение, где старец мог принимать посетительниц, формально не нарушая скитского устава.

Эта «причудливая адаптация правил», «небывалая странная практика» не могла не вызывать негативной реакции как со стороны насельников монастырей, так и со стороны священноначалия. «Это не старцы, а анархисты! – приводил слова калужского архиерея князь Николай Живахов, высокий чин в управлении Синода. – Народ толпами ходит, слепо повинуется, и всякая власть становится ненужной. Будь его воля, епископ разогнал бы всех старцев и послал бы их копать огороды…» Историки называют это «смещением авторитета от фигуры настоятеля и епископа к фигуре старца».

Говоря об отношении самих старцев к своей популярности, Запальский отметил, что они зачастую тяготились этой ситуацией, которая развивалась в ущерб их собственной духовной жизни. Старец Амвросий сетовал: «Чужие крыши стараюсь покрывать, а своя храмина душевная стоит раскрытой». Часто старцы «переадресовывали» посетителей к другим авторитетам, к чудотворным иконам, мощам святых и т.д.

Общая исповедь Иоанна Кронштадтского в Андреевском соборе. Репродукция с картины. Из фонда ЦГАКФФД СПб. Фото: biography.wikireading.ru

Тем временем масштабы паломничества к старцам растут, «народное» старчество становится «максимально неформальным». При этом, как пишут исследователи, это явление воспринимается в народе как «маркер православной идентичности, критерий подлинной церковности». Закономерно возникает «присвоение харизмы старцев» другими людьми, немонашествующими – например, приходскими священниками, которые тоже «выходят за рамки принятых правил». В этой связи докладчик напомнил о св. Алексее Мечеве, который воспринимался как «старец в миру», и, конечно, о св. Иоанне Кронштадтском, «чья слава как старца достигла огромных масштабов». Почитание последнего имело свои издержки в виде «явных сектантов иоаннитов» – поклонников о. Иоанна, которые его чуть ли не обожествляли, и клубящихся вокруг старца мошенников, обогащавшихся за счет паломников.

Границы понятия «старчество» размывались со временем все больше, потребность в духовном наставничестве была столь велика, что «роль старцев стали играть люди совсем уж сомнительные» вроде Георгия Гапона, очень популярного среди рабочих, или Григория Распутина, или Илиодора Труфанова. Почитателей у них было не меньше, чем у настоящих старцев, отметил докладчик.

Описав это явление, он поставил вопрос о его причинах. На поверхности лежит довод о ярких личных качествах старцев, духовные дары которых привлекали к ним толпы людей. Но подобными дарами обладали подвижники и в прежние времена, а такой сверхпопулярности они не достигали.

Историк полагает, что «импульс идет от народа», главная причина – в востребованности этого явления, а она в свою очередь, связана с активной индивидуализацией религиозной жизни в Новое время, что приводит часть людей к вольнодумству, но другую – к более осознанной религиозности. С другой стороны, этой индивидуализации и поиску духовных авторитетов способствует бюрократизация Церкви, потеря доверия к церковным институтам, к приходскому духовенству, так называемый «приходской кризис». «В официальной системе максимально ограничиваются проявления живой духовности, и чем больше зачищено пространство, тем больше люди ищут… обладателей не должностного авторитета, а харизматического». Старцы же – самые яркие носители такого «таинственного, невидимого, неисследимого духовного авторитета», как писал Василий Розанов.

Сверхпопулярности старчества в этот период способствуют новые технические средства: информация распространятся благодаря книжной и периодической печати, издаются жизнеописания старцев, их письма и высказывания, широко разворачивается издательская деятельность в ряде монастырей, журнал «Кронштадтский пастырь» привлекает к о. Иоанну все новых посетителей. По замечанию историка, огромную роль сыграл роман «Братья Карамазовы», в котором Достоевский «устраивает ликбез по старчеству», подробно рассказывая об этом явлении, что еще более увеличило его популярность.

Илл. из книги С. Животовский «На Север с отцом Иоанном Кронштадтским», 1903 г. Фото: sacradamus.ru

Кроме того, новые транспортные средства облегчили доступность старцев, многие железнодорожные станции строились рядом с известными монастырями, пароходы доставляли паломников на Валаам и Соловки, а у Иоанна Кронштадтского был личный флот, он сам навещал своих пасомых в разных местах. Повсеместно строилась паломническая инфраструктура, монастырские гостиницы разного уровня принимали постояльцев, ожидавших приема у старцев.

Докладчик полагает, что сверхпопулярность старчества в исследуемый период стоит рассматривать «на всемирном фоне», в контексте понятия «век масс» – так называют ХХ век и его преддверие, имея в виду небывало важную политическую роль народных масс в истории. Это понятие можно применить и к духовной сфере, которой не были чужды сверхпопулярные фигуры – политические лидеры, всемирно известные деятели культуры и т.д. С приближением «века масс» можно связать и сверхпопулярность старчества в России, отметил Запальский.

Можно ли считать этот феномен проявлением возрождения православия или наоборот – его кризиса в России в XIX – нач. XX вв.? Невозможно однозначно ответить на этот вопрос, считает докладчик. Он привел высказывание Георгия Федотова, которое, на его взгляд, лучше всего описывает это противоречивое явление: «Оптина и Саров – два костра, у которых отогревается замерзшая Россия». То есть Россия – духовно замерзшая, и это очевидное проявление кризиса. С другой стороны, старчество в лице лучших своих представителей способно было ее «отогреть», в чем нельзя не видеть проявление усилившейся религиозности мирян.

В обсуждении этой темы с коллегами на семинаре были намечены новые аспекты исследования русского старчества XIX – нач. XX вв.

Юлия Зайцева