Репортажи

Как «чистили» Москву от «монашествующих элементов» в начале 1930-х гг.

Историк Алексей Беглов представил книгу о судьбах сестер и священнослужителей Ивановского монастыря в 1930-е гг.

Фото: Юлия Зайцева / blagovest-info.ru

Москва, 19 февраля, Благовест-инфо. Презентация книги «Судьбы сестер и священнослужителей московского Ивановского монастыря. По материалам следственных дел 1930–1941 гг. Часть I: 1930–1931 гг.» (М.: Прогресс-Традиция, 2025) состоялась 17 февраля на онлайн-семинаре, организованном Центром изучения религии и Церкви (ЦИРЦ) ИВИ РАН. Издание вышло под редакцией известного исследователя церковной жизни в СССР, доктора исторических наук Алексея Беглова. Оно представляет собой первую часть двухтомника, в котором будут представлены материалы девятнадцати следственных дел 1930–1940-х гг. В центре внимания этой работы – судьбы насельниц и духовенства московского женского Ивановского монастыря, ставших жертвами политических репрессий.

А. Беглов. Скриншот трансляции

После установления власти большевиков Ивановский монастырь был закрыт одним из первых в Москве. Насельницы какое-то время оставались в обители, но жили в крайне стесненных условиях. В период красного террора монастырь был превращен в один из первых концлагерей в столице, а монастырской общине оставили для проживания только больничный корпус и две колокольни. В 1922 г. из обители изъяли церковные ценности, в помещениях разместились различные советские организации. В 1927 г. насельницы были изгнаны с территории обители, а в 1929 г. было национализировано подворье монастыря  на хуторе Чернецово.  В декабре 1931 г. по всей Москве было арестовано множество Ивановский монастырь, фото конца XIX в. Из открытых источников

Исследуя документы одиннадцати следственных дел 1930–1931 гг., связанных с Ивановской обителью, А. Беглов на презентации сконцентрировался на рассмотрении трех проблемных блоков. Во-первых, необходимо изучить материалы дел сестер Ивановского монастыря в контексте репрессивной политики советского государства конца 1920-х – начала 1930-х гг. в отношении монашествующих и верующих как дискриминируемой социальной группы.

Ивановский монастырь, фото конца XIX в. Из открытых источников

Самым первым и самым масштабным в этом ряду стало дело №6656 от 28 декабря 1930 г.: арестовано было более 500 «церковников», две трети из них – монашествующие, осуждено на ссылку более 300 человек, среди них – 17 ивановских сестер и будущий священномученик Владимир Смирнов. Двенадцать томов этого дела были рассмотрены курсантами-практикантами всего за пять дней в новогодние праздники – это свидетельство «вопиющей скорости и формальности следствия», что говорит о выполнении «задачи массовой чистки Москвы от монашествующих элементов», отметил историк.

Далее он рассмотрел еще ряд подобных следственных дел против «церковников» в разных регионах на протяжении 1930–1933 гг., в рамках которых предъявлялись обвинения в шпионаже, в «организации нелегальных антисоветских «сестричеств» и «братств», в оказании помощи ссыльным, в «заговоре тайного монашества». Списки на арест расширялись не только за счет доносов, но и за счет подписавших прошения против закрытия церквей; от дела к делу усложнялась фабула следствия, усиливалась жестокость наказания – осужденных отправляли в лагеря, а многих приговаривали к «высшей мере». Что касается Ивановского монастыря, то из 66 репрессированных сестер более 90% были осуждены именно в 1930–1931 гг.

Упомянув о том, что в исторической литературе принято относить массовые репрессии против верующих в большей степени ко второй половине 1930-х гг., историк делает вывод о том, что «восходящая волна» этих преследований относится к началу 1930-х, когда в ходе коллективизации были высланы тысячи «служителей культа». Он называет дела против верующих 1930–1933 гг. «прото-массовыми операциями» и подчеркивает, что эта волна последовательно нарастала к концу 1930-х гг. «Репрессивный натиск в отношении верующих только нарастал и паузы не имел», – констатировал Беглов. Обвинения выдвигались исключительно на основании принадлежности к конкретной социальной категории, что является неоспоримым свидетельством жестокой социальной дискриминации в СССР.

Антирелигиозная пропаганда на стене Ивановского исправдома (Ивановского монастыря), 1926 год. Фото mosjour.ru

Второй блок проблем связан с изучением дискурсивных стратегий, которые использовали как следователи при конструировании обвинений, так и подследственные в своих показаниях. Этот подход позволяет ответить на вопрос: в какой степени протоколы допросов и материалы следствия могут рассматриваться как достоверный исторический источник? Протоколы допросов строились по определенной схеме, в них не найти вопросов следователей, но есть только текст подследственного с подробной биографией и описанием его отношения к советской власти, закрытию монастырей и церквей, к обновленцам и т.д. Несмотря на то, что большинство подследственных заявляли о своей лояльности новой власти, следователи делали стандартный вывод: «Материалами дела изобличается в антисоветской пропаганде» и устанавливали «принадлежность к социально-враждебной группе». Историк не обнаруживает в письменных «монологах» подследственных признаков фальсификации показаний, но находит следы «коллективного (или принудительного) авторства» – введение в текст слов свидетелей и выводов следователя.

Что касается дискурсивных стратегий арестованных, то историк выделяет три их типа. Самая массовая – это выражение лояльности советской власти, «иногда даже избыточное» (типичные аргументы «церковников» – «любая власть от Бога», «посылается за грехи» и т.д.). Второй тип стратегии – констатируется неприятие и даже враждебность к новой власти, однако это не выражается публично. А третий, наиболее редкий тип – «антисоветский эсхатологизм – отождествление советской власти с властью антихриста». При этом в начале 1930-х гг. показания подследственных «не мимикрируют под советскую риторику, они еще не освоили это как способ защиты», отмечает Беглов.

Участница семинара Елена Балашова, историк Высоко-Петровского монастыря, добавила к сказанному свои наблюдения: возможно, подробные рассказы подследственных монашествующих о жизни своих обителей, зафиксированные в показаниях, связаны с тем, что они готовились к арестам и делали это по благословению духовников в расчете на то, что «эти свидетельства будут сохранены и потом исследованы». 

В своем выступлении Беглов также кратко коснулся такой проблемы, как стратегии выживания монашествующих – информацию об этом тоже дают следственные дела. Изгнанные из упраздненных монастырей монахини объединялись в трудовые артели, работали при храмах, трудились в семьях, в сельской местности работали на земле, поддерживали тесные отношения с колхозниками.

Скриншот трансляции 

Исследования Беглова и его коллег-историков, среди которых есть и монахиня  Ивановского монастыря Тафива (Исаева), тоже участница семинара, будут продолжены – планируется выпуск второго тома публикации следственных дел насельниц монастыря (1932–1940 гг). Эти издания продолжают серию книг, посвященных разным аспектам истории Ивановской обители – одной из древнейших в Москве. По словам Алексея Беглова, этот монастырь – пока «единственный, так позаботившийся об изучении своей истории».

Юлия Зайцева